Неточные совпадения
«В сущности, есть много оснований думать, что именно эти
люди — основной материал истории, сырье, из которого вырабатывается все остальное человеческое,
культурное. Они и — крестьянство. Это — демократия, подлинный демос — замечательно живучая, неистощимая сила. Переживает все социальные и стихийные катастрофы и покорно, неутомимо ткет паутину жизни. Социалисты недооценивают значение демократии».
«Убивать надобно не министров, а предрассудки так называемых
культурных, критически мыслящих
людей», — говорил Кумов, прижимая руки ко груди, конфузливо улыбаясь. Рядом с этим вспомнилась фраза Татьяны Гогиной...
Самгин остановился. Он знал Гейнце, скромного и умного
человека, очень заметного работника в
культурных учреждениях города.
Где-то очень далеко, волком, заливисто выл пес, с голода или со страха. Такая ночь едва ли возможна в
культурных государствах Европы, — ночь, когда
человек, находясь в сорока верстах от города, чувствует себя в центре пустыни.
Грубоватость Кутузова Клим принимал как простодушие
человека мало
культурного и, не видя в ней ничего «выдуманного», извинял ее.
И — еще раз: эволюция невозможна без сотрудничества классов, — эта истина утверждается всей историей
культурного развития Европы, и отрицать эту истину могут только
люди, совершенно лишенные чувства ответственности пред историей…
— Естественно, вы понимаете, что существование такого кружка совершенно недопустимо, это — очаг заразы. Дело не в том, что Михаила Локтева поколотили. Я пришел к вам потому, что отзывы Миши о вас как
человеке культурном… Ну, и — вообще, вы ему импонируете морально, интеллектуально… Сейчас все заняты мелкой политикой, — Дума тут, — но, впрочем, не в этом дело! — Он, крякнув, раздельно, внушительно сказал...
— А ведь согласитесь, Самгин, что такие пр-рямолинейные
люди, как наш общий знакомый Поярков, обучаются и обучают именно вражде к миру
культурному, а? — спросил Тагильский, выливая в стакан Клима остатки вина и глядя в лицо его с улыбочкой вызывающей.
— Между нами, — поправился он, — и этими? За нами — несколько поколений
людей, воспитанных всею сложностью
культурной жизни…
Именно эта интеллигенция, возглавляемая Павлом Николаевичем Милюковым,
человеком исключительной политической прозорливости, задолго до того, как сложиться в мощную партию конституционалистов-демократов, самозабвенно вела работу
культурного воспитания нашей страны.
— Не знаю, чему и кого обучает Поярков, — очень сухо сказал Самгин. — Но мне кажется, что в
культурном мире слишком много… странных
людей, существование которых свидетельствует, что мир этот — нездоров.
«Мы — искренние демократы, это доказано нашей долголетней, неутомимой борьбой против абсолютизма, доказано
культурной работой нашей. Мы — против замаскированной проповеди анархии, против безумия «прыжков из царства необходимости в царство свободы», мы — за
культурную эволюцию! И как можно, не впадая в непримиримое противоречие, отрицать свободу воли и в то же время учить темных
людей — прыгайте!»
— Возвращение
человека назад, в первобытное состояние, превращение существа, тонко организованного веками
культурной жизни, в органическое вещество, каким история культуры и социология показывает нам стада первобытных
людей…
О нем было сказано: «
Человек глубоко
культурный, Иван Каллистратович обладал объективизмом истинного гуманиста, тем редким чувством проникновения в суть противоречий жизни, которое давало ему силу примирять противоречия, казалось бы — непримиримые».
— Вы все еще продолжаете чувствовать себя на первом курсе, горячитесь и забегаете вперед. Думать нужно не о революции, а о ряде реформ, которые сделали бы
людей более работоспособными и
культурными.
Вот от этого азиатства пора бы освободиться русскому
человеку,
культурному русскому
человеку.
Западный
человек не идолопоклонствует перед своими
культурными ценностями, — он их творит.
Люди культурных и интеллигентных центров слишком часто думают, что центр тяжести духовной и общественной народной жизни — в простонародье, где-то далеко в глубине России.
И на вершинах европейской культуры подлинно
культурный европейский
человек не может чувствовать презрения к своим древним истокам.
Всякий человеческий идеал совершенства, благородства, чести, честности, чистоты, света представляется русскому
человеку малоценным, слишком мирским, средне-культурным.
Это презрение свойственно лишь варвару,
человеку не
культурному.
Он произвел на меня впечатление
человека очень
культурного, умного, очень человечного, очень приятного в разговоре.
В десятые годы XX века в России многие
культурные, но творчески бессильные молодые
люди более всего мечтали о том, чтобы быть приобщенными к тайне розенкрейцерства.
Многие сторонники и выразители
культурного ренессанса оставались левыми, сочувствовали революции, но было охлаждение к социальным вопросам, была поглощенность новыми проблемами философского, эстетического, религиозного, мистического характера, которые оставались чуждыми
людям, активно участвовавшим в социальном движении.
Бывали и
люди, очень близкие к коммунизму, коммунизм был одно время популярен в
культурных салонах, но никто не представлял себе, что он несет с собой для них в жизненной практике.
Во времена моей марксистской молодости один довольно
культурный марксист немецкой формации мне говорил с укором, что, в сущности, я
человек религиозный, что у меня есть потребность в оправдании смысла жизни и в вечности.
Деятели революции совсем не интересовались темами «Ивановских сред», а
люди культурного ренессанса, спорившие по средам на «башне», хотя и не были консерваторами и правыми, многие из них даже были левого направления и готовы были сочувствовать революции, но большинство из них было асоциально и очень далеко от интересов бушевавшей революции.
Вместе с тем я раскрывал трагедию человеческого творчества, которая заключается в том, что есть несоответствие между творческим замыслом и творческим продуктом;
человек творит не новую жизнь, не новое бытие, а
культурные продукты.
Православие было, конечно, более глубоким влиянием на души русских
людей, но в масонстве образовывались
культурные души петровской эпохи и противопоставлялись деспотизму власти и обскурантизму.
Люди 40-х годов принадлежали к одному стилю культуры, к тому же обществу
культурного дворянства.
Так называемый идеализм 40-х годов сыграл огромную роль в формировании личности
культурного русского
человека.
Первым
культурным свободолюбивым
человеком в России был масон и декабрист, но он не был еще самостоятельно мыслящим.
Русские мыслили о всех проблемах по существу, как бы стоя перед тайной бытия, западные же
люди, отягченные своим прошлым, мыслили о всех проблемах слишком в
культурных отражениях, т. е. в русской мысли было больше свежести и непосредственности.
Нигилисты не были
культурными скептиками, они были верующими
людьми.
Лучшие русские
люди в верхнем
культурном слое и в народе не выносят смертной казни и жестоких наказаний, жалеют преступника.
Русским
людям культурного слоя XIX и XX вв. свойственна быстрая смена поколений и настроений; постоянная распря детей и отцов особенно характерна для России.
— Вы никогда не думали, славяночка, что все окружающее вас есть замаскированная ложь? Да… Чтобы вот вы с Дидей сидели в такой комнате, пользовались тюремным надзором мисс Дудль, наконец моими медицинскими советами, завтраками, пользовались свежим бельем, — одним словом, всем комфортом и удобством так называемого
культурного существования, — да, для всего этого нужно было пустить по миру тысячи
людей. Чтобы Дидя и вы вели настоящий образ жизни, нужно было сделать тысячи детей нищими.
То, что я взял героем молодого
человека, рожденного и воспитанного в дворянской семье, но прошедшего все ступени ученья в общедоступных заведениях, в гимназии и в двух университетах, было, по-моему, чрезвычайно выгодно. Для
культурной России того десятилетия — это было центральное течение.
Это барство, в лучшем
культурном смысле, сейчас же чувствовалось — барство натуры, образования и всей духовной повадки. Тургенев смотрел более барином и был тоже интеллигент высшей марки, но он, для
людей нашей генерации и нашей складки, казался более «отцом», чем Герцен.
Вполне
культурные, критически мыслящие
люди не должны ведь совсем отрицать и мистику, это было бы нелиберально.
Если бы я был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе
культурных русских
людей возможен хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздействия на читателя.
— А вот, господа, что я скажу с своей стороны. Буфетчика я, положим, не считаю… да… Но если штатский… как бы это сказать?.. Да… Ну, если он порядочный
человек, дворянин и так далее… зачем же я буду на него, безоружного, нападать с шашкой? Отчего же я не могу у него потребовать удовлетворения? Все-таки же мы
люди культурные, так сказать…
— Греки обыкновенно, — начал поучать молодой ученый, — как народ в высокой степени
культурный и изобретательный, наполняли свои вечера играми, загадками, музыкой и остротами, которые по преимуществу у них говорили так называемые паразиты, то есть
люди, которым не на что самим было угощать, и они обыкновенно ходили на чужие пиры, иногда даже без зова, отплачивая за это остротами.
Человек попадает в рабство к идеальным
культурным ценностям.
Вот почему
человек попадает в рабство у
культурных продуктов и ценностей.
Эстетизирующий индивидуализм
культурной элиты, который раскрывается в современном романе, есть разложение личности, распадение целостной личности на разорванные состояния и рабство
человека у этих своих разорванных состояний.
Культура и
культурные ценности создаются творческим актом
человека, в этом обнаруживается гениальная природа
человека.
В них вырабатывается более высокий
культурный уровень, более утонченные чувства и более утонченные нравы, даже телесный образ
человека делается более благородным, менее грубым.
Надо сказать правду, в России в наше время очень редко можно встретить довольного
человека (конечно, я разумею исключительно
культурный класс, так как некультурным
людям нет времени быть недовольными).
Я говорю о среднем
культурном русском
человеке, о литераторе, адвокате, чиновнике, художнике, купце, то есть о
людях, которых прямо или косвенно уже коснулся луч мысли, которые до известной степени свыклись с идеей о труде и которые три четверти года живут под напоминанием о местах не столь отдаленных.